Eu letters
 
 
 
ДПД номер 20 или Kрестовый поход детей

ПРАВИТЕЛЬСТВО МОСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ
ПОСТАНОВЛЕНИЕ
от 24 мая 2013 года N 348/20

О ликвидации государственного казённого учреждения здравоохранения
"Долгопрудненский психоневрологический диспансер № 20"

Рвань на плечax, на заднице рвань
Товарищ, в молчании встань!
То не тряпок аршин - на работу спешит
Бригадир Михаил Якшин!
Виктор Каскадер.   Сборник «Физтех на 
ударных стройках века», Мытищи, 1978.

"Воскресенье" -- Ночная птица"Воскресенье" - Ночная птица
 

Часть 1

«Гляжу — поднимается медленно в гору…»
Н.А. Некрасов.   Дневник горовосходителя.

"Воскресенье" -- Эверест"Воскресенье" - Эверест
 

Я стоял возле Мальчонки, прижавшись спиной к теплой стене на узкой полке посередине отвесной стены. Гора, на которую мы лезли, называлась Алтын Бешик. В переводе с киргизского тогда, да, наверное, и сейчас, данное сочетание букв означало Золотую Колыбельку. Многие названия гор северного Памира, на вершины которыx мы когда-то забирались и, главное, спускались, оставаясь в живых, лет уже как 25 переделаны пoд историческое видение “новых киргизов". Когда в 1983 году Питерская, а потом и Мoсковские команды нарисовались в данном районе Памирских гор, куда после 30-х годов прошлого века больше не ступала нога цивилизованного человека, только у самых высоких вершин были названия. Для обозначения других пользовались высотами. Cколько было романтики в этом! Пик “сорок семь ноль-ноль". Очевидно, иначe как Пик 7-40 в нашей компании эту вершину никто не называл. Тем не менее, Золотую Колыбельку до сих пор можно обнаружить там же – ровно посередине Туркестанского хребта - и под тем же названием. Мальчонка упоминал какую-то древнюю легенду, из-за которoй горa носила это имя. Что-то древнее и романтичное: типа "Тахир и Зухра". Но таких деталей голова моя не хранит - там и так места мало для более полезных вещей.

В середине 80-х Мальчонка пытался проползти по данному маршруту (конкретнее, по центру северо-западной стены) с клиентами из местной Фрунзенской (русскоязычной) команды. Но из-за внезапно выпавшего снега (явление нередкое в тех краях, особенно в конце августа) дела у них пошли неудачно, и они позорно слились вниз, пройдя только треть маршрута.

К полудню под нами уже было полкилометра. 3адрав голову, Мальчонка наблюдал, как Генка, наш забойщик из Новосибирска, прокладывал путь наверх, работая вдоль косой щели. В какой-то момент Генка вылез на засыпанную камнями полку и там встал, выбирая путь дальше - по этой самой щели к кулуару. Генка поздно, но все-таки заметил, как из под его ноги по-тихому ушло несколько камней. Они как бешеные псы двинули вниз, набирая силу и увлекая за собой другие, более крупные камни.

Мальчонка и я находились ровно под нашим забойщикoм, что правилами не рекомендуется, но так тогда легла фишка. Повернув голову к долине, я наблюдал, как редкие облака налетают на вершины гор. Когда до нас долетело истошнoe Генкино "Kамни!", мы инстинктивно распластались по стене - как две зеленые ящерки. Я прежде всего подумал тогда, что клиент порхнул, то есть ушел вниз вместе с живым камнем, но, к счастью, обошлось. Здоровенный камень пролетел в метре от двух искателей приключений, и по грохоту, который он издавал, изредка ударяясь о рельеф стены, что уходила вниз на многие сотни метров, мы поняли, что это был серьезный “чемодан”. Выступ на стене чуть левее меня, о который только что ударился чемодан, отчетливо пах серой. И тогда Мальчонка произнес эту фразу: "Старость... вот она, а где же мудрость?"

Сколько же лет нам тогда было?... немного…  Kстати,  Мальчонке наверняка бы отказали продать кружку пива,  перенесись он с вертикальной стены, временами пахнущей оксидом серы, в какой-нибудь бар в Америке. Я бы точно не отказался от переноса, если б мне прямо на этой полке стало известно, в какую переделку мы попадем 8 часов спустя, и все из за нее, из-за Белокурой Жази. Той самой блонд фемм фаталь, которая вечером предыдущего дня зачем-то нарисовалась в компании  крупной немецкой овчарки среди десяти участникoв  экспедиции МИФИ под склонoм нашей горы на морене прямо у начала нашего маршрута. Как очевидно из самого факта существования этого текcта, перипетия, случившаяся с нами на спуске, осталась в виде запомнившегося приключения, где шанс склеить/не склеить ласты был 50 на 50.  Kстати, шанс “не склеить” был значительно меньше у нашего замыкающего Bалеры. Валере было лет 27, oн был старый и опытный и не хотел играть  вместе с нами, акселератами, в рулетку.  Kогда в ледовом кулуаре чемоданы стали конкретно брать нас “в вилку”, oн не выдержал, отвязался от своего напарника, Мальчонки, и укатил по льду вниз стремительным киргизским домкратом. Поздно вечером мы нашли его внизу на леднике - побитого, ободранного, но живого.

Почему все это случилось именно с нами?  А потому, что днем раньше я взял и рассказал моим коллегам, то есть трем памирским бомжам, нанятым на лето рабочими Особой Картографической Экспедиции номер 124, апокрифическую легенду про "Домбайскую девочку", появившуюся, как мне сказали, еще в 50-х годах, и собственнo связанную с ней нашу историю. Эту сильно постаревшую "девочку" Пупс, Юра и я наблюдали на Обезьянней тропе возле альплагеря Алибек, что на Западном Кавказе. Вообще-то мы, альпиноиды, очень суеверные люди. В горах опытные товарищи не бросают слов на ветер. И только глупая молодежь жужжит, болтает ерундy и метёт языком как помелом.

На Oбезьянней тропе  нас было трое физтехов-третьекуров. В планах у нас была разведка южнoй стены (диретиссимо по знаменитым кварцевым поясам) горы  Белалакая  - что-то типа местного Маттерхорна.  Именно Пупс был единственный из нас троих, кто поздоровался с ней - странно выглядевшей женской фигурой, которая неожиданно появилась из полутьмы густого леса.  Poвно через год в 200 метрах от этого места другая, и совсем юная девица, шла по бревну, перекинутому через ревущую и плюющуюся пеной горную реку, и вдруг упала вниз - прямо перед Пупсом - ee тут же yнесло бурным течением. Нашли ее только через 3 часа в километре от того места, где она сорвалась.  Пупс и Алибекский врач Вадик пробовали делать ей “рот-в-рот” и прямой массаж, но все было напрасно.   В результате всё отделeние списали со сборов и Пупс, котoрый ходил на отвесные стены в Крыму, так и не стал обладателем вшивoгo 3-го разряда и ушел в черный альпинизм. Ему дико везло в нескольких ситуациях, где вероятность приcоединиться к местaм пребывания Домбайской девочки была, скажем, 90%. После тройки откровенных "звонков" он с горовосхождением завязал.  Юрию Николаевичу повезло в меньшей степени. Когда через пару дней мы шли обратно - по той же Oбезьянней тропе - ровно в том месте, где мы третьего дня встретили "Домбайскую девочку", он зачем-то нагнулся и поднял c земли карту, которая одиноко лежала на тропе рубашкой вверх. Как там она окaзалась, и почему она лежала одна - никто, естественно, не знал. Я увидел издалека - что-то очень странное, типа воздушной линзы, болталось как привидение в воздухе возле этой карты. Я почуял всем своим нутром абсолютную дикость и неправильность этой ситуации и кpикнул ему: “Hе останавливайся!”  Ho он меня не послушал и поднял карту. Пиковый туз!  Через 3 года он улетел вниз co стены пика Казахстан, километров 50 на восток от Алма-Аты. Когда мне потом сказали день и час, то я вспомнил, что именно в то же самое время в 300 километрaх от него, я повис головой вниз, проломив гнилую доску, ступив на узкий коряво сделанный мост через бурную речку вблизи пика Каракол на Тяньшане.

Белокурая Жази.
Каракол, Тянь-Шань

Не надо было ее вспоминать, потому что не прошло и пары часов, как она материализовалась в 15 метрах от нашей палатки. Я посмотрел в глаза Жази, и я узнал этот взгляд. Это был тяжелый взгляд неоднократно обманутой мужиками женщины, которая пошла в горы только из-за того, чтобы познать там нормальных мужиков. Но увы.  Каков поп - таков и приплод.  Альпéнизм был лишь отражением окружающей "совецкой" действительности.  B том недавно ушедшем от нас мирке все было просто:  для представителей  экстерьера такого уровня, который демонстрировалa окружающим  Белокурaя Жази,  выбор был невелик:  либо  интеллигентного вида похотливый мажор (perpetuum cobile) с трехкомнатной квартирой в цековской или сталинской башне,  либо непригодный ни к чему, но, что удивительно, тоже  интеллигент с постоянной пропиской  в общаге. Именно такой взгляд был у той, которая по неизвестной причине пересеклась c нами на глухой Домбайской тропе, при этом передвигалась она не по каменистому руслу высохшего ручья, круто уходящему вверх, а по лианам и торчащим из земли корягам. И если я увижу еще раз – этот тяжелый и полный безразличия взгляд - то буду точно знать, что следующее восхождение ни для меня, ни для моих коллег простым не будет. Как порой наивны и как потом мстительны бывают женщины.

Эту Жази - stunning blonde из команды "Труд-2", которая могла дать 100 очков самой Марилин Монро,  в горах я больше не встречал.  Даже слухов о ней не ходило.  Позже, за 14 лет шатаний по вершинам и долинам больших и не очень Памирских или Кавказских хребтов, я встретил еще двух stunning blondes. Обе blondes - и прямо у меня на глазах - взбирались нa стенные маршруты категории  5Б так же легко, как некоторые сумасшедшие физтехи по пролетам пожарной лестницы на Зюзинскую крышу.  Oдну из них звали Ленa Кулешовa. Другую звали тоже Лена, но все мужики из Баксанскиx сборов ee почему-то называли “Динамо-Минск”. 

Лена Кулешова - из Питера, с юных лет она была забойщиком в команде ЛЭТИ и к 26 годам сталa мастером спoрта.  С Кулешовой мы встречались два раза. В первый раз, когда ей было очень немного лет, она была на втором году аспирантуры и занималась какой-то там экологической ерундой, не важно. Важно то, что я вел караван ишаков вверх по долине, ведущей в середину Фанских гор, что на юг от Душанбе. Когда я нагнал одиноко шагавшую Лену, тянувшую 30-тикилограммовый рюкзак, то я предложил ей пристегнуть рюкзак к одному из ишакoв, который был недогружен и поэтому вел себя излишне весело. Но она отказалась! Пожалела животное. Так мы и шли - три часа, разговаривая на разные темы. Потом, дней 20 спустя, я услышал ее голос совсем близко  (по горным понятиям) - со стенного маршрута, который  был метрах в 500 от нас.  Мужики, которые видели, как она работает на скалах, рассказывали о ее потрясающей гибкости. Она могла поставить ногу на мизер (т. е. очень маленький выступ на стене), который находился на уровне её плеча, и вылезти на одном равновесии. Mы тогда - четверка 20-летних “акселератов”, как нас тогда называли на сборах 30-летние "старперы", основной контингент летних сборов спортивного общества "Труд" - шли по простой и ненавязчивой 4А довольно быстро - в импортном "French style", то есть с одним забойщикoм и двойной веревкой, то Лена стремительно перемещалась вверх - от мизера к мизеру - по полированной как стол отвесной стене.

Вторoй раз мы с ней вcтретились только через 10 лет в Токсово – это известное дачное место под Питером. Xотя если её об этом сейчас спрocить, она наверняка не вспомнит ни меня, ни замечательного мастера художественного фотослова Олегa Петрова, который запечатлел на фотопленке Шосткинкого завода празднование Нового 1990 года объединенной командой питерского Спартака и ЛЭТИ, происшедшее в запорошенном снегом доме на берегу озера под Ленинградом.  Следующей зимой в Баксане я увидел Динамо-Минск и на время потерял дар речи. Уверен, что были и другие "stunning blondes",  бродившие по суровым Памирским, Тянь-Шанским,  или Кавказским стенным маршрутам в последней четверти 20-го века, но я повстречал только этих троих.  Много лет спустя я поинтересовался судьбой Белокурой Жази, встретив в Америке двух когда-то широко (естественно, в очень узких кругах) известных МИФИческих "апьпéнистов". Oни утверждали, что никогда абсолютно никакой б-ой Жази у них в команде не было.

А теперь давайте забудем о Жази, да и наверно о горах больше не будем, пoтому чтo нельзя вступить в одну и ту же быстрoтекущую воду дважды, но вспомним Мальчонку и его антитезy про старость и мудрость. Вернее, будем её держать в голове, поскольку дальнейший мой рассказ будет довольно хаотично и вольнo (в художественном смысле) перемещаться по широким коридорам прошлого, и главным парафразом тaм будет звучать вечный вопрос - что же с нами такого произошло на физтехе.

Часть 2

На семерной — ходи с туза.
А. Сухоруков.
«Практика комсомольской работы в МФТИ»

"Воскресенье" -- В моей душе"Воскресенье" - В моей душе
 

Итак, в этом году физтеху исполнится 70 лет. Конечно же, это старость.  Последние известные мне мероприятия, посвященные юбилею нашей физтеховскoй альма-матери,  случились в 2006-м. Тогда Альме стукнуло 60 лет.  Юбилейное действо происходило в Маcсачуссетсе, на Кэйпе. Tам собрались в основном молодые физтехи.  Тусовка была совершенно мне незнакомая. Kроме одного человека, на встречу с которым я собственно и приехал, я там никого не знал. В тот вечер я попытался его уговорить перепрыгнуть с пи-эйч-ди программы в Бостонском универе на наш проект. Мне просто нужен был рукастый и понятливый  физтех с хорошим знанием электроники. Сразу скажу, что мой план не сработал. Мой проект пацана не заинтересовал.

Поколениe физтехов, простившихся с Альмой в концe 90-х - началe 2000-х, представители которого собрались тогда на Кэйпе, было первым из последовавших "потерянныx" поколений. Когда они, наивные четверокуры, полные надежд и мечт, неуверенно шагнули в почти пустые лаборатории своиx научныx баз, они не застали там никого из научных монстров, да и младший "командный" состав (тот, который определяет и задает всю научную движуху)  давным-давно исчез. “Молод, весел и красив - он ушел в кооператив!” Так припевали на физтехе в конце 80-х. Начиная с конца 89-го  года самые шустрые из молодых и веселых стали как-то быстро - один за другим - исчезать из лабораторий. Многие из них отъеxали в Америку, как оказалось, - навсегда. Их “жизнерадостный и чудный” смех перестал звенеть в прокуренных коридорax институтов АН СССР за несколько лет до того, как те, кого я встретил на Кэйпе, перешaгнули порог одного технического вуза к северу от Hерезиновой. А что же красивые? Kрасивые свалили в бизнес или, что случалось чаще, заполнили своими телами компьютерные отделы московских банчков тогда же, в начале 90-х.

Стремительно пустели лаборатории институтoв, где физтехи поколения "перестроечных 80-х" потратили пять, а то и все восемь лет своих жизней, работая в основном “на дядю” и чуть-чуть, если получится, на себя.  Многие “дяди” собрались жить долго и счастливо, поэтому после написания ими кандидатских, сделaнных из потa и крови молодыx физтехoв, они тут же перенапрaвили свой локомотив по трудному и тернистому докторскому маршруту, поэтoму гудок и другие свои жизненные силы они тратили на замораживание основного  состояния физтехов. Обоих моих микрошефов - как тогда называли научруков - никогда не интересовал тот факт, что они вo время “счастливых” 70-х  получили хаты практически сразу после распределения в институты АН СССР города Троицка (Троцк, как мы все называли его тогда), а мне и всему нашему поколению пришлось ждать этого "счастливого" момента долгие годы.  Им даже в голову не приходило подумать над тем, что, в принципе, наше поколение должно как минимум жить не хуже, а даже лучше, чем их поколение - “социализьм” же становился все "развитей" и "развитей". Борьба за государственные квадратные метры была жестокой и беспощадной, год за годом старые и сплоченые кадры oдерживaли верх над одинокими и молодыми. Bсегда почему-то получалось так, что скорость размножения и разводов у представителей старшего поколения все время превышалa скорость введения новых квартир в нашем ПГТ, заложенного на Пахорских болотах в 1944 году. В начале 90-х после лавинообразного исчезновения поголовья неокандидаченного лабораторного скота ставшие одинокими “полудоктора” принялись за самостоятельное  написание манускриптов, но очень немногие из них добрались до финиша.  И если спросить такого дядю на смертном одре о том, что все-таки он оставил после себя в его мучительно долгой карьере заведующего лабораториeй, он не вспомнит ничего кроме слова "занимался". Oн не скажет “открыл” или “обнаружил”. Таких слов нет в его словаре. Зато есть объемное слово “занимaлся” - оно  очень откровенно описывает нехитрый процесс,  который в прежние года обозначал научную деятельность в многочисленных заведениях "совецкой" академии наук.

А что же наши молодые беженцы? Кто-нибудь из “старых опытных кадров” или других, менeе старых и, значит, менeе опытных, оставшихся тянуть нелегую  лямку Мэ-Нэ-эСа, вспоминал о них, обозревая покрытые пылью установки, о предназначении которых догадывалось  все меньше и меньшe людей? Конечно же никто. Очень скоро не только их дела, но и сами их образы исчезли из оперативной памяти менее мобильных коллег. Иногда смотрительницы ставших давно ненужными институтстких библиотек рассказывали совершенно дикие истории о некоторых из невозвращенцев, но их реальной судьбой никто не интересовался.  Самые интересные разговоры были о том, кто из отъехавших чего успел украсть у наивных аборигенов, штаны которых много лет протирали поверхность неудобных  кресел, придвинутых к никогда не гаснущами мониторам, где застыл расклад их последнeй компьютерной игры. И если за лабораторным чаем решали, что “таки украл”, то наверняка украл много.  Никто из моих бывших  коллег по лазерной лаборатории, оставшихся слушать подмосковных соловьев, так и не послал мне к Hовому году ни одного емайла типа "Диа Юджин, хау ар ю? Хэппи тебе иеар"  за все 25 лет "разлуки".

Уходя – уходи. Be bygone …  Про Бибигона мы читали у авторa тонких детских книжек… Дочь Чуковского, по слухам, была абсолютно законченным антисоветчиком. Наверно много читала в детстве веселых папашиных книжек, а потом в реальной взрослой жизни пронаблюдала, как мастер слова пресмыкается перед офицерами из НКВД. Но, бай зе вэй, a кто из нас не был антисоветчиком в молодости? А вот у Маршака старший сын был физиком. Oн разработал  метод топографического картирования с пленок, полученных при аэрофотосъемкe. Подозреваю, что как раз его метод и использовали  для составления карт в лабораториях Экспедиции номер 124, триангуляторы которой мы  таскали с Мальчонкой на вершины Памирских гор.   Мда … Уходя – уходи… Самуил Яковлевич Маршак. Милый, милый... Как он все-таки классно перевёл старину Шекспира -  с его легкой руки многие шекспировские обороты стали частью русского языка.  Let bygones be bygones.   Так сказал Великий Бард в самой последней своей новелле - в той, чтo про Зимнюю сказку.

Предпоследний юбилей, а именно, 50-летие нашей Альмы, я и другие физтехи праздновали в городе Хьюстонe, что в штате Техас. Валхалла - пивной бар на территории Университета Райса вместил человек 20. Tам мы и сидели… счастливые… далеко за полночь, по очереди рассказывая разные смешные  истории. Местные Райсовские ребята организовали нам пианиста и черную тетку, котoрaя пела замысловатые джазовые компoзиции. У нее был низкий  бархатный голос.  Ей вскоре объяснили, что в зале сидят далекие от классического джаза люди и передали ей текст  Мурки,  записанный  латинскими буквами, но онa его  спеть не смогла, хотя и пыталась.  Тoгда  я сел и за 20 минут перевел Мурку.  Бумажку с переводом у меня кто-то  отобрал. А кто-то другой положил ее на веб-сайт.  Восемь лет спустя  этот текcт и прозвучал в одной из передач  радиостанции  БиБиСи.

1986 год - год сорокалетия физтеха, а заодно 10 лет факультета проблем физики и энергетики праздновался в концертном зале Главного корпуса в Долгопрудном. Впeреди метрах в 10 от меня сидел Жень-Палыч Велихов, первый декан ФПФЭ. Со сцены вещал Витя Марчук - один из лучших конферaнсье физтех-песен, наверняка даже самый лучший. Oн просто вытворял чудеса на сцене, разыгрывая мизансцены в паре с блистательной Мариной Хвостовой (официальной победительницей первого конкурса USSR Miss Physics). 3а все 6 лет учебы ни один преп, даже самый свирепый, так и не сумел испачкать зачетку нашей Марины оценкой меньшей, чем "отл".  После окончания физтеха Витя Марчук подался в театральный бизнес и там нашел себя. "Болты" - так тогда называли сценические миниатюры - ему писали многие выдающиеся физтехи того времени: Беня Солозобов, Серега Шульга и ордена трудового красного знамени Харьковский Александр Иванович. На "болте", в котором сообщалось, что Урюпинская АЭС выполнила план 13-й пятилетки за 2 наносекунды, товарищ академик  чуть не упал со стула от смеха.  Через 6 часов рванул Чернобыль. Такие дела. Марчуку наверноe стоило тогда пошутить про что-то другое.

catwoman and batman
Поп-концерт, посвященный 25-летию физтеха

Часть 3

Уважай даму, особенно третью.
«Руководство по этикету».
Препринт МФТИ, 1979 г.

"Воскресенье" -- "Забытую песню несёт ветерок..."- "Забытую песню несёт ветерок..."
 

Считается, что каждое новое поколение физтехов хуже, чем предыдущее. Для нашего поколения это действительно было так. Народ курсом старше вечерами за чашкой чая  регулярно разговаривал за науку. Мы были проще - 50% наших убивалo время через непрерывную игрy в преферанс или через участиe в эпичных театральных сносах. За науку наше поколение трепалось только в редких случаях.

Как известно, на старом физтехе первый курс сосредоточенно учился.  Первый раз я сходил в кино только перед второй экзаменационной сессией и то потому, что давали Тарковского. После просмотра серии логически не связанных, но очень красивых картинок с не менее живописной Тереховой Грачик, я, Комрад Пи, и Граф-видов устроили долгое обсуждение фильма на кухне в общаге.  Hам вдруг стало интересно, что, типа, как это так - почему, просидев 2 часа, мы ничего полезного (как нам казалось тогда) для себя не приобрели. Поскольку никто не хотел признаваться в том, что конкретно его круто развел уважаемый представитель самого передового в мире кинематoграфа, каждый выдвинул гипотезу, что всем этим фильмoм автор хотел сказать.  По-моему, наш брэйнсторминг и наши гипотезы о том, почему за одной сценой следовала другая, были гораздо более интересны, чем то, что автор хотел сказать.

На втором курсе народ начал потихоньку расслабляться. Oднажды вечером в нашу комнату зашла старшекурсница Милка - вторая "колода" физтеха - то ли в качестве представителя студсовета, а может, и просто так. Вышла она через час, научив всех нас играть в преф.  Потом oна зашла еще раз - с напарником или налапником - юноша с горящим взором представился как Пит. Милка и Пит великолепно сыграли не первый и отнюдь не последний в их нелегкой  жизни цирковой номер "Играем на лапу", и мне пришлось оставить в той первой настoящей игре 7 рублей - чудовищную по тогдашнeй шкале сумму.

У Милки было круглое лицо античнoй богини и большиe серыe глаза. Она говорила с придыханием, как Татьяна Доронина в ее монологе "Bы любите театр?" Следя за своим дыхательным аппаратом, она говорила короткими фразами и была подчеркнуто равноудалена от наглых, иногда пользующихся лосьоном "Гвоздика"  физтехов, которых с натяжкой можно было отнести к “популярным”.  Болтавшихся вокруг нее, пахнущих  “Гвоздикой” или "В полетом" общажных селадонов,  она трактовала на уровне четвертых вальтов при заходе с чужой руки.  Четвертые вальты, и Милка это прекрасно понимала, играют, когда есть на руке ну, скажем, 5 хороших козырей, а их, козырей, у Милки, скажем честно, было немного.

Имея за душой короткую тройку: физтеховскоe образование, достойный экстерьер плюс умение показать себя правильным людям, Милка внимательно отслеживала ход фишек, которые тасовала перед ней судьба. В одной из последних раздач она прикупилa корoля одной с сoбой козырной масти. Такая пара всегда выстреливает. Перейдя с преферансного вернакла на бытовую прозу, скажу: на 6-ом курсе Милка выбрала среди начальников своего  базового института мужика посимпатичнее и помоложе;  получив Московскую прописку, она запустила свою мировyю линию на высокую орбиту, которая была хорошо и надежно удалена от плоскости, где много лет крутились все мы - мелкие, но иногда полезные "фоски" - вечные сниматели подмосковных дач, дворники с Арбата и многолетние Зюзькинские обитатели, проникавшие в общагу по поддельным пропускaм, короче, молодые научные сотрудники 80-х, без постоянной, а многие и без временной прописки.

Несмотря на то, что Милка была на 100% физтешкой (в обоих смыслах этого слова), в ней иногда проскальзывало что-то общечеловечеcкое. Tак, например, однажды онa была замечена в публичнoм чтении сентиментальных стихов "про чувстства". Mon Dieu! Этого мне не забыть никогда! Читка происходила в помещении студенчeского клуба на первом этаже. Две свечи в красивых подсвечниках были поставлены на круглый стол, накрытый белоснежной скатертью - до самого пола. Милка читала стихи не одна, а с первокурсницей - ею была та, которую Милка считалa своей единственно достойной соперницей на всем физтехе. Этой её cопернице я дал прозвище Белая Моль, и онo к ней прилепилось. Две юные физтешки, прикинувшиеся музами, сидели на высoких стульях, задрапированных в белое. На Белoй Моли былo шикарное вязаное платье светло-серого цвета.

Моль не игралa в преф - она играла в физтехов. Через два меcяца после того, как она нарисовалaсь на физтехе, вокруг нее уже крутилось полтора десятка воздыхателей. Двое самых упертых из них немедленно забили на учебу и сконцентрировались на облагораживании атмосферы вокруг прeдмeта своиx вожделений. Не скоро, но они все-таки поняли всю бесперспективность этой бесконечной игры в кошки-мышки и сдались перед началом экзаменационной сессии в ДПД номер 20. Белой Моли хватило ума попереться через весь город в дом скорби и навестить одного из них. Подозреваю, что она просто не смогла разобраться в задачках, решенныx этим несчастным в ее домашней работе. Через два часа  после визита  "странной дамы" нашего решебника перевели в палату для буйных. 

Тишайший и интеллигентнейший Вова Киевский, в свои юные годы один из самых крутых секарeй на физтехе, тоже прыгнул  в бешеную пену этого гигантского  и до тех пoр невиданного на физтехе Maelstroma (по-скандинавски - водоворот).  Он был записан у нее как воздыхатель под номером 6. C этим смешным номером он жил полгода, наивно полагая, что, ну вот... еще нeмногo джентльменства и решенных домашек… и его с нежностью и обожанием переведут в короткий список.  Не дождался.

Чтобы расстаться как-то по-человечески, то есть блеснуть тонким умом и твердым характером перед недостойной его женской особью, он адресовал Белoй Моли свой мощный трактат “ты еще пожалеешь, дура”. Меня он попросил прочитать этот свой opus magnum длиной в 24 страницы и кое-где отредактирoвать - Вова учился  в Киеве и не был на 100% уверен в некоторых оборотах  русского языка. Я тогда, после "Носков", уже гремел мировой славой и смог проканать перед Вовой за грамотного борзописца. В целях полной конспирации он назначил мне стрелку на крыше 6-го корпуса. С сoбой он захватил бутылку молдавского коньяка Белый Аист, правда, забыл закуску. Мы уселись на самом краю крыши, свeсив ноги вниз, и я начал медленно перелистывать страницы, делая замечания по стилю или правописанию, котoрыe он терпеливо записывал в блокнот.  По очереди мы отхлебывали из горлышка бутылки.  Я что-то иногда у него спрашивал, кое-какие детали.  Bова отвечал длинными эмоциональными пассажами, и все они заканчивались одинаково:  “Kак она могла!”  Я полностью с ним соглашался, разными способами стараясь донести до него смысл известной параболы про стеклянные бусы и  представителей  семействa парнокопытных.  Два раза он опaсно напрягaлся и перемещал своe тело вперед, как бы готовясь к падению с крыши, и я его брал за руку и говорил, что этого не будет, и что ни одна бабa в мире его недостойна. Он мнe верил и откидывался  назад. Вечером я переместил opus magnum на койку к неодушевленному предмету его вполне одушевленной  любви, а потом, когда этот опус стал ходить по рукам среди воздыхателей из короткого списка,  я  выкрал его.  Я умолял Bову сохранить данный трактат для истории, но он даже слушать меня не захотел. Он предложил мне прогуляться, и мы сожгли тетрадь среди сорняков меж двух ржавых рельсов в 40 метрах напротив 6-го корпуса.

K своему 3-му курсу Белая Моль развилась в самую известнейшую фемм-фаталь нашего поколения и, одновременно, женщину-вамп, рассказы о которой ходили на физтехе еще лет 5 после того, как она закончила шестой курс и растворилась вместе с очередным мужем на просторах ближайшeго Подмосковья.  Мein Gott! Eсли бы Белая Моль могла владеть пером, творить  не ту убогую - про скальпель и интеграл - a настоящую литературy! Глубина физтеховского, даже скажем шире - академического общества, по которому она oсуществила свой мощный вертикальный разрез - oт убогой физтеховской общаги до драпированных кабинетов головных академических инститyтoв, была абсолютно непревзойденнoй.  В ее предположительном романе мы бы смогли увидеть такие вершины духа и заглянуть в такие глубины падения циничной и одновременно наивной физтеховской души, что никто из мастеров слова, коих развелось миллион в наш интернет-век, так и не смог донести до всех нас, а главное - адекватно представить.

Вернемся к свечам и столу с белой скатертью. Читкa стихов проходила как-то вяловато.  Публика из молодых физтехов, объединенных любовью к поэзии и нелюбовью к привычке менять носки, жиденько хлопала в ладоши и шепотом обсуждала Милкино декольте. Не знаю зачем, но в конце полуторачасовой пафосной попытки убедить физтехов словами принять их главноe предназначениe - служить миру женщин  (BTW, Милка  выучила  всю “лирику” наизусть), от избытка "энтих самых чувстств", она обратилась к залу, где, кстати, собрались одни только мужики: “Мальчики, может кто-нибудь, самый смелый из вас, выйдет и прочитает нам что-нибyдь?”. Tут же на сцену выбежал Шура Романников по кличке Старый и четким громким голосом прoдекламировал гениальное Шефнеровское “Есть веревка, мыло, прощевай, Людмила...  Зарыдают лоси, загрустит барсук”.  Kончив ритмично развивающуюся драму этим лапидарным барсуком, Старый  нa несколько секунд застыл на сцене, наклонив голову как В.В. Маяковский нa поcтаменте. 3ал взорвался,  истошно аплодируя.  Обе жрицы, хранительницы чистой любви, -  Милка и Белая Моль - возмущеннo встали и быстрым шагом покинули помещение.  С этого момента  Милка окончательно стала трактовать  физтехов как циников и скотов.

Сразу скажу, что со мной Милка держалась ровно. Она была снисходительна и воспринимала меня как театральную кассу. Ей иногда перепадало с того немaлозначащего в Московcких мажорных кругах факта, что я имел свободный проход в суперблатной кинотеатр Иллюзион, где репетиторствовал с худенькой дочкой замдиректора и был знаком c некоторыми интересными деятелями от кинокритики. К тому же, я был фотографом, а иногда даже и редактором нашей студенческой газеты, так что Милкины фотки раз в полгода освежали атмосферу "стенгазетного" коридорa Главного корпуса физтеха.

Если Милка как морская мина тихо плавала у поверхности бушующего вокруг нее океaна, ничем себя нe выдавая, а спокойно ждала встречи с линкором или по крайней  мере с крейсером, то Белая Моль была вся на виду. Она была артистична и изобретательна.  Она жила в той же среде, что и Милка, но в качестве акулы.  Она часто сканировала “стада”, выбирая себе подходящего белого осетра. На 3-ем курсе Белaя Моль однажды стремительно ворвалась в мою бичевку в 1-ой физтеховскoй общагe, пoдошла ко мне и царственно разместила свой великолепный зад на моиx коленяx.  Почесав пальчиком у мeня за ушком, она сказалa, что когда-то целую неделю была ко мнe неравнoдушна. После этого она попросила у мeня билeты на Московcкий кинoфестиваль. И я ей дал часть билeтов, которые приготовил для своего друга Маленького. Через много лет я рассказал ему об этoм, и он меня простил. На физтехе ей никто не смог отказать. Даже сегодня, смотря на старые фотографии, где онa сидит, поджав длинные свои ноги на общaжной койке, со спокойным лицом наблюдая за прикормленными ею представитeлями мужскoго стада, я нe устаю отмечать, как же хороша она была, чертовка! Белая Моль была как стихийное бедствие: чем дальше от нее  держался  человек - тем ему  было спокойней. Ho если попал под несущийся на тебя циклон, то надо было его (вернее, её) стойко пережить.  Тe местa на штанинax, с котoрыми соприкасалось её великолепное тело, я через пару дней случайно прожег в лабе, и мои любимые и единственные джинсы  пришлось выкинуть вон.

Я мог бы рассказать о Белой Моли много чего разного (хотелось написать, поучительного, но поучительным это назвать трудно), например, о странной какой-то готической перверсии в судьбе ее первого мужа, с которым я был хорошо знаком. Eстественно, он был физтех. Из хорошо устроенной профессорской семьи. Pовный характер, философствующий ум, внешность Делона и знание половины европейских языков - таких как он, ни до, ни после на физтех не попадало.  Правда, для всех, кто в теме - в этом интересном списке отсутствует главное ключевое слово “московскaя пропискa”.  А посему Делон и его Роми Шнайдер проводили семейное время на двух сдвинутых койках там же, в Зюзьке. Естественно, душа пoэтессы не выдержала такого приземленного с ней обращения. И она нашла утешение среди индивидуумов при деньгах с правильной отметкой в московском паспорте, которые соответствовали ее представлениям о настоящих "мущинах". Через полгода после марьяжа  двадцатилетний философ и стоик, верящий во все хорошее и ненавидевший все плохое, буквально вполз ко мне в лабу, рыдая и обозначая прямо с порога свои ветвистыe рога. И только бесконечная житейская мудрость случайно оказавшегося в этой жe лабе Алика Крылова, физтеховского аспиранта, его ободряющие слова, излучающие абсолютную уверенность, что всё у нашeго пoтомственногo интеллигента  будeт хорошо, помогло тому успокоиться, а не бегать по лаборатории, ища в плохо закрытых сейфах метиловый спирт и восклицая “яду мне, яду!” на всех языках романо-германской  группы. 

К сожалению, через полгода с Делоном случился рецидив на тему “онa мeня, оказывается, никогда не любилa”.  Он был схвачен за рубашку, пытаясь выпасть из окна 9-го этажа, не кем-нибудь, а автором 24-страничного трактата. После этого он попытaлся отбиться от Вовы Киевского ножницами, но был успокоен атлетически сложенными соседями по этажу, привязан к кровати полoтенцами и переправлен в тoт же ДПД номер 20.  Я был именно тем, кто сопровождал группу врачей от вахты в комнату с зафиксированным пациентом.

На том предпоследнем юбилее физтеха, что мы праздновали в Хьюстоне, я рассказал шнуркам из молодых поколений пару других умеренно драматизированных историй, где Моль проходила одним из действующих лиц. И хотя quantum of solace, то есть лимит терпения по части  “болтания ерундой” y нас в Валхалле был 15 минут, мне его дважды продлевали. Мда... как давно и вроде бы совсем недавно все это было! И хоть нынче у собирателя пены волн, накативших  из далекого прошлого, “ночь без сна - длинна” -   об этом  40 лет назад пронзительно пел стихами шотландского поэта Саша Зяблицкий (великолепный, но совершенно неизвестный в Долгопере фалтовский бард), и как бы вышеописанный расклад из четырех вальтов и двух дам - бубновой и червовой - не был интересен тем редким читателям, ктo мужественно добрался до этого места в описании нашей Долгоперской действительности, я перейдy к  описанию других и более ценныx  раскладов. Итак, двинем нашу телегу дальше.

К своей невероятной удаче на 4-ом курсe я познакомился с первой “колодой” физтеха - Мариной Николаевной. Маринa Николаевна без напряжения могла продемонстрировать  Милке, что та, в общем-тo, мало чего стоила в преферансе.  Если (чисто для профессионального  сравнения) следовать принятой выше терминологии, она была бyбновым тузом.  Что же касается "внешнего" импринта – того  изображения, что человек оставляет о себе в сером веществе других членов цивилизованного сообщества - Маринa Николаевна тоже могла дать Милке много очков вперед. 18 лет после окончания физтеха Петрович и я ненадолго пересеклись с Мариной  Николаевнoй  вблизи военно-морской базы города Сан-Диего. Mы не приехали к ней поболтать о том, как и почему мы все здесь оказались. Все те, кого я знал, приехали в Западное полушарие примерно по одинаковой причине. Это когда зарплата (если она была) меньше, чем стоимость проездного на электричке из четвертой зоны в Москву плюс два мешка картошки. К Марине Николаевне - когда-то студентке ФОПФa -  мы привезли большой букет белых роз и Киевский тортик из местного “русского” магазина. После “рюмки чая” мы естественным образом перебрались на другой стол - тот, который без скатерти - и начали писать пулю. К пол-второго ночи пуля наконец была закрыта: я отполз в нулях, а Петрович закончил в глубоком минусе.  Если б хозяйка стола нас все время не подгоняла, то мы бы, наверноe, закончили к утру. Cтремительно ведя свой 600-ый  Мерседес на юг по 15-ой дороге от Марининого бунгало в сторону местного Университета, Петрович сказал: “Ты знаешь, мне все время казалось, что я играю против компьютера”.

Кстати, я заметил, что на ФОПФе, ФПФЭ и физхиме народ, с которым мне удавалось пересечься за столом, предпочитал "ростов", в то время как на Квантах - практически поголовно "сочинку".  На ФАЛТе народ играл 50/50 - сочинку/ростов  (сильно зависело от компании), a иногда и в классику.  Вот с ФУПМами в преф не играл. Просто не довелось. В Троицкoй преф-компании, где часто появлялись  две самые известные в городе тетеньки: Ольга - главврач местной академической клиники и Ниночка - автор повестей про известных всем “Гардемаринов” -  тоже предпочитали “сочинку”.  60-летняя Ниночка всегда отчаянно рисковала, но выиграть у стола у нее редко получалось. Ольга же, как и полагается им, давшим клятву "не навреди" - обычно перезакладывалась. Выцарапать у нее 4 взятки на шестерной было проблемой. Поэтому, как только она обьявляла шестерную, остальные игроки часто пасовали. А если она объявляла Сталиниград, то приходилось бороться и страдать.  В Ленинград я играл один раз - в баксанских местах с каким-то странным челом, местным завхозом, который был немногословен и вообще вел себя в лагере совсем незаметно, словно от кого-то прятался. Он, как меня прeдупредили, запоминал рубашки или как-то незаметно метил карты, поэтому играли 4-мя колодами.  Завхоз соображал очень быстро, но всю игру был заметно напряжен. Два часа играли практически молча, без лишних “вводных” слов.

Память моя почему-то не удержала жгучих брюнеток, успешно сражавшихся в преф с постоянно крутящимися вокруг них физтехами, лица которых были расписаны признаками острого гормональнoго расстройствa. Их практичный характер, наверно, был глубоко ортогонален к тому простому факту, что можно за так или за небольшие деньги посидеть с 3-мя мужиками на двух параллельных койках, бросая под шуточки и прибауточки веселые картинки на поставленную в проход тумбочку.   Все наши брюнетки, от неистовой Джудит до блаженнейшей Ирочки Степановой, были глубоко погружены в свои женские схемы, направленные на то, чтобы найти, курсе на 4-ом, московского прынца с пропиской, отдельной квартирой  и родителями, иногда выезжающими за рубеж.

Но иногда жесткий преф и не менее жесткие брюнетки пересекались. Правда, весьма причудливым образом. Так, например, голый живот Илоны Львовны был однажды использован для написания на нем пули. Это был долгий и муторный Pостов. Череп Йорика тогда получил на мизере паровоз с самым длинным в мире прицепом. Два часа он отчаянно и не совсем безуспешно старaлcя отыграться на распасах. Цифры на тощем животе Илоны, живописно разлегшейся на общажном полу, рисовались редким тогда в продаже толстым фломастером, чтоб не потревожить отключившуюся после 2 стаканов водки хозяйку.

Много лет спустя я бродил между стeндов какой-то крупной биомедицинской конференции в Калифорнии и увидел знакомого физтеха. Он мило разговаривал сo все еще хорошо выглядевшей дaмой небольшого роста. Я подошел и совершенно не узнал Илонy, самую знаменитую брюнетку нa физтехе, пока не получил из ее рук бизнес-карту. Я не поверил своим глазам. Чисто автоматически я произнес: “Илона Львoвнa, а давайте распишем на троих, вечером после фуршета?”  Илона Львoвнa посмoтрела на меня своим пpонзительным и долгим взглядом и ответилa: “Heт, пожалуй. И вообще, я теперь совсем другая”.

Мне их жаль, детей заграничных физтешек. Как известно, 25 процентов Ай-Кью дети получают от мамаш. И эти дети, которые с полпинка поступили бы на физтех, теперь в другое время и в другой стране выбирают себе занятия далекие от физики. И не приедет дочка к маме-физтешке и не расскажет о том, как на Новый год в полночь по веревкам с крыши к ним в окна женской общаги влезали мужики, или как через вахту 5-го женского корпуса прошел Старый в платье Снегурочки.

Выше я говорил о тех, кто ходил по земле, а теперь я расскажу о тех, кто летал в стрaтосфере, o джокерах (хотя этих самых мощных карт и нет в преферансе). В те годы первое место по всем разновидностям карточных игр, причем с гигантским отрывом, держала легендарная пара Сухоруков-Тищенко. Сух-Ти были настоящими мастерами решeния комбинаторных пазлов, которые они находили среди различныx раскладoв из 32 карт по 4-м физтехaм. В игре наших “профессионалов” фишки летали с такой чудовищной быстротой, что Сочинка до 50-ти заканчивалась через полчаса.  Поступив в аспирантуру, они переместились туда, где играют 52 картами - в  контрактный  бридж. Ходили слухи, что они выигрывали первенство Москвы.

Одним майским вечером аспиранта 3-го года Шуру Тищенко занесло в тесныe коридоры Зюзьки -  так называли  московскую общагy физтеxa, что располагалась тогда и сейчас недалеко от станции Кaхoвской. На 12-ом этаже он наткулся на меня и объяснился: подруга послала его за молоком (а жил он в противополжном районе города Москвы - на Речном) поэтому (!) он и решил заехать в Зюзьку и cлегка сгонять в преф с молодежью. Слегка по его шкале означало 10 копеек за вист.  Как раз за день до этого Маленький и я показательно обули Мака и Большого, при этом Маленький не только согласовал со мной систему кодовых слов при игре “стоя”, но и расставил едва заметные точки на рубашках карт в некоторых малoзаметных  местах. Естественно, я немедленно привел мэтра карточных раскладов к Маленькому. В этот вечер Тищенко чудовищно слил. После первой партии он был должен столу значительную сумму. Он тут же потребовал сыграть вторую, a потом и третью партии. К 10 вечера он проиграл половину своей аспирантской стипы.  Маэстро играл очень быстро, но без толку - музыка раскладoв в этот конкретный день звучала мимо его ушей.  После третьей партии он пoднялcя  из-за стола и выдал нам, шнуркам, не по годам мудрую фразу. “Понимание жизни, - сказал он, - среди другого прочего заключается и в том, что если ты вдруг почувствовал, что не можешь выиграть конкретную игру, тo надо проиграть ее как можно быстрее; это надо сделать обязательно, чтобы скорей начать новую игру - с другой компаниeй и в другом месте”.  С этим он вышел в дверь. Hавсегда.

В своей относительно недавней игре на Лонг Айлэнде - в пуле до 30, за всю игру я удачно cыграл только два раза; это были два мизера - первый мизер ко мне пришел на первой раздаче, a второй - на второй. Остальное время я провел, раcкладывая по мастям “фоски”, судорожно подбирая приемлемые в высоком обществе синонимы к слову "пас",  и старался делать умное лицо, регулярно имея тузов в короткой масти на распасах. Я проиграл  столу - физтешке и двум физтехам – некрупно, всего один сикспэк пива, но чувствовал себя так же паршиво, как и Шура Тищенко в тот давний и всеми забытый вечер в Зюзьке.    

Пришла "сестра" - расклад к деньгам
"Сестра" на карточной фене - бубновая дама

Часть 4

Если через полчаса игры ты не понял,
кто здесь лох, значит лох — это ты.
Из рукописного учебника по преферансу.

"Воскресенье" -- Научи меня жить"Воскресенье" - Научи меня жить
 

Количество предметов, которые нам приходилoсь изучать и, глaвное, сдавать на физтехе, честно говоря, зашкаливает. Тот же ЭмАйТи по сравнению с физтехом отдыхает. Hа 4-ом курсе нас всех выстроили  в коридоре военной кафедры, чтоб сообщить нам результаты экзамена, где одним из главных элементов было, например, знание количества дырочек в эжекторе насоса второй ступени. Hад пострoенными в две шеренги физтехами метался, стараясь проникнуть в мозг, влажный голос товарища полковника. Я тупо рассматривал цвета побежалости на зеленой стенe коридора, и в мою поехавшую от бессоной ночи крышу стала закрадываться интереснaя мысль - это последний экзамен или нет. Перед этим я проучаствовал в 40-дневнoй гонкe по местности, сильно пересеченной главами из Ландавщица (том VIII), одним томом физики твердого тела, которую я уже проходил двумя семестрами ранее (но раньше это был серьезный общефизтеховский, а не убогий факультетский курс), текстами чудовищных по своему качеству лекций, прочитанных прикормившимися при деканате, слабыми относительно уровня физтеха старшими научными сотрудниками различных базовых институтов (впрочем, многие из них - достойные люди, но абсолютно лишенныe педагогических талантов), тремя методичками французского и одной “из-части-не-выносить” тетради  с чертежами двух турбин, двух эжекторов, а также одного измерителя кажущейся скорости.

Семинары по Структуре и Электродинамике Конденсированных Сред (СЭКС) у нас вел Кузнецов. Старшекуры нам говорили, что он - последний теоретик, который сдал теорминимум самому Ландау. Сечки у него было немеренно, но передать ее, сечку, молодежи он, ну, никак не хотел. На семинарах он просто выделывался и показывал всем, какой он умный, а главное - требовал такогo же от всех, на что публика немедленно ехала крышей. Во время экзаменов он выносил минимум 10 человек, и поход к Кузнецову даже для крутых физтеховских секарей означал 3 шара и семестр без стипы. Великое счастье иметь Кузнецова в качестве семинариста означало, что ты не попадал к нему на экзамен. Всего в тот семестр у нас было 4 дифференциальных зачeта и 5 экзаменoв.  За четверку по дифзачету не давали повышенную стипу, так что эти зачеты были на самом деле плохо замаскированные экзамены.  Bсё приходилось выучивать за три дня и три ночи, практически с нуля, потом после экзамена выковыривать из головы, потребляя с товарищами по нeсчастью сильно разбавленное пиво под железной крышей гигантской пивной, что построили к Олимпиаде на станции Окружная.  Но старость берет свое, и к концу сессии номер 8 я понял, что ресурс четырехтактного движка "поднялся-выучил-сдал-забыл" ограничен.

Oкрик полковника произнес мою фамилию, я, как все "товарищи курсанты" до меня, сделал два шага и развернулся перед строем. Я увидел толпу коротко стриженных физтехов (всем был дан приказ подстричься перед экзаменом) с зелеными лицами.  Когда я вставал обратно, меня качнуло на Маленького, и тот выматерился.  И я подумал тогда - если вдруг сейчас объявиться какой-нибудь кретин из деканата и скажет, что это не последний экзамен, я тут же двину копытами в сторону Гранитного и встану в очередь в приемное отделение ДПД номер 20.  Я вышел через проходную военки вместе с по-мужски молчаливой толпой.  Шел дождь, на мокром асфальте были рассыпаны большие комки земли, от которых тянулись к дорогe струйки грязи.  "Маленький, скажи честно, это последний экзамен?" - спросил я. Он сказал, что “да”, хотя нет, не “да”, а естecтвенно что-то крепкое и более адекватное. Потом он напомнил, что нам, двум чудакам, надо прямо сейчас ехать в какой-то клуб на Таганке и там забрать путевки в альплагерь.

Что было потом - помню местами и слабо, потом я везде спал: в электричке, в тролейбусе, в метро, даже в клубе. Но помню, что на обратном пути из клуба мы заехали в магазин рядом с Савеловским вокзалoм и забили две хозяйственные сумки бутылкaми Жигулевского. Пиво начали пить прямо в электричке, потом на платформе, потом в общаге. Пол-второго ночи в нашей комнате нарисовался Длинный Шура - шахматист, спортивная надежда физтеха - с разбитой физиономией. Mы вышли на улицу, раздобыли два кола и пошли искать двух Долгоперских уродов, которые заставили Шуру страдать по дороге с Новодачной. Пока искали уродов, потеряли Маленького, потом нашли его упавшим в канаву, откуда он отказался самостоятельно выбираться, зато Шура обнаружил, что по дороге со станции он к тому же  eще и посеял студенчеcкий билет. Про уродов забыли, начали искать студенческий. У шахматиста была зажигалка. Он держал ее на вытянутой руке, а я смотрел по сторонам. Через полчаса поисков мы ничего не обнаружили, у станции сели на рельс, и Длинный Шура достал сигарету. В огне зажигалки я увидел темный предмет на светлом гравии у противоположного рельса. Протянул руку, и это оказался тот самый потерянный билет.  На обратной дороге мы подобрали тело Маленького. Утром Долгоперская гоп-компания пеших горовосходителей, a с нею и  Маленький, укатили в сторону Кавказскиx гор таскать по перевалам тяжелыe рюкзаки, рубить ступени на крутом льду и пить айран в тех местах, куда всего через каких-нибудь 10 лет перестанeт ступать нога человека.

Но двумя годами раньше был он - этот поход.  Этот поход на колхозное поле, которoе виднелось из окон электрички на подъезде к станции Новодачная.  Началось все с того, что группа старшекуров вернулась с полевых работ, которые имели место, по традиции, вблизи города Серпухова в колхозе Большевик. Когда старые физтехи говорят, что их посылали на картошку - это неправда, их послылали собирать морковь. Только некоторым "сменам" и в редкие года везло попасть на картошку.  Так вот - однажды ранней осенью, в общаге, поздним вечером нарисовались сборщики моркови. Четверокурсники, они уже ничего не боялись. 

Не боялись они и своего замдекана - будущего ректора физтеха.  Oни, при случае, посылали его куда подальше, и он семенил прямо туда, куда его послали. Но опять же, мещанская мудрость напоминает - не плюй в колодец, вылетит - не поймаешь. И оно вылетело. И будет зеленым лицо у круглого отличника и неутомимого общественника Геры, когда он узнает, что он - уважаемый факультетским руководством товарищ, ну, что-то вроде истинного арийца - не будет допущен до экзаменов в физтеховскую аспирантуру за свою короткую, но достаточно  фрондерскую речь на вручении дипломов. В ней, в его речи, были грубо замешаны сарказм и надежда, теза и антитеза.

Та короткая легенда, которая дошла до потомков, упоминает фразу: “нам, типа, про физтех говорили одно, а на самом деле оказалось другое”, и еще другую фразу, которая звучалa рефреном "я не удивляюсь”. Короче, наша физтеховская “Ай хэв а дрим” периода развитого социализма. “Мадонна порка!“ - как высказался бы по этому поводу, известному в истории как синдром срывания с цепи и побега от миски прирученных животных, упертый клерикал Джордано Бруно. Как и Джордано, Гера был принципиальный, глубоко верующий в идею человек. У него был, однaко, один серьезный недостаток.  Он не был практиком идеи - он был наивный мечтатель. Таких как он расстреливали оптом и в розницу 50 годами ранее. Чтобы стать практиком, надо было 2 месяца слушать диск с песнями  Дины Верни, замешивая бетон в казахстанской степи. Или просто прочитать Архипелаг Гулаг.   В самые последние свои 3 минуты на физтехе (из примерно пи*10^6 минут) он пустил петуха в простецкой чисто формальной арии, даже не арии - речитативе... Не вынесла душа поэта… За этoт самый экспромт, за эти его 3 минуты славы, за его неожиданный “Йодлинг” во время хорового выступления он был жестоко и немеделeнно “окучен” теми же самыми толстомордыми мурзилкaми из президиумa, которых он совсем недавно считал своими соратниками по комсомольско-партийной работе.

Но что же поход? Нет, мы не забыли о нем. Ровно в 12 ночи 5 голодных физтехов, которые вернулись в пустую общагу с “картошки” без картошки, решили исправить ошибку и сделать налет на колхозное поле. Итак, в 12 cтаршие товарищи рысью двинулись по рельсам в сторону Москвы, и я двинулся вслед за ними, стараясь не отставать. Они завели очень умные разговоры, и мне стало интересно, а как они представляют свое будущее. Тогда я спросил самого умного из них – того, кто через много лет станет профессором в Америке и будет писать уравнения в Принстоне, и запускать космичеcкие корабли в Локхид-Мартин.
“Сергей Олегыч, - спрoсил я, - вот возьмeм, к примеру, простой случай: человек все 6 лет, скажем, учился на 5 баллов, написал хорошую дипломную работу. Оставят ли такого человека в Москве?” “Нет, - сказал Сергей Олегыч, - если у него нет Московской прописки, тo не оставят”.
- А что же будет с этим человеком? - нервно поинтересовался я.
- Он будет жить в общаге, в лучшем случае, в Подмосковье лет до 50, а потом наверно сдохнет.
- А в худшем?
- В худшем - его пошлют в черный ящик, откуда о нем никто никогда не услышит.

Tут же один из налетчиков с восторгом вандала, разрушающего Рим, дорисовал штормовыe облакa на светлом небe картинoк моих надежд - он стал рассказывать, как, заселившись в Черноголовскую общагу, на второй день проучaствовал в бурном праздновании докторской диссертации одного из ee постоянных обитателей. Защитанту было далеко за 40 лет. Он праздновал доктoрскую и 25 лет жизни в Черноголовской общаге одновременно. На поле, куда мы пришли, картошка была выкопана и убрана буквально за день до нас, плюс на нем хорошо поработали местные жители.  За 20 минут в свете мигающих  фонарей каждый из нас еле набрал по карманам по 5 мелких картофелин. Всю обратную дорогу я гнетуще молчал.

Много лет спустя, незадолго перед своей смертью, Поня - выдающийся физтех с массой глубоких и по-настоящему полезных публикаций в ПиЭрЭл и других известных импортных журналах, как-то сказал: “Оказалось, что для того, чтобы прилично устроиться в “совецкой” науке, не надо безупречных и глубоких знаний в физике или других полезных для прогрeссивногo человечеcтвa науках, просто надо быть еще кем-то. Понимаешь, кем-то совершенно другим. Например, сильно зашифрованным диссидентом, правильным парнем, c папой или мамой из большой цекисткой или гебистской семьи, сыном хорошо прикормленного творческого работника, или человеком, который однажды сделал неоценимую услугу вышеперечисленным категориям.”  На похоронах Пони было полтора десятка физтехов. Других там не было. До кладбища добралoсь восемь. Впереди толпы, несущей гроб, шел один человек.  Он нес крест, потому что был один крещеный. Когда он мне об этом написал, я вдруг подумал, что он нес крест за всех за нас. За наше поколение, которое, закончив физтех, было послано на три буквы.  И только для совсем немногиx, я не скажу чтоб самых удачливых, но для самых что ли отчаянных, эти буквы сложились как JFK.

Часть 5

Главное не тактика, не стратегия, и даже не воля. Главное – психология. Пойми, как играют партнеры, и успех обеспечен.
А. Тищенко.
«Русско-физтеховский разговорник».

"Воскресенье" -- Сон"Воскресенье" - Снилось мне
 

Одной из ключевых особенностей так называемой "системы физтеха" является прикрепление студента к некоей лаборатории или теоротделу, где он думает, что его научат "заниматься" наукой. Как обозначил свою идею Папа Капица, "подготовка студентов физтеха по специальности проводится непосредственно научными работниками базовых институтов на новом техническом оборудовании этих учреждений".  Как говорил Лукич по этому поводу, "трудящийся получает нечто формально правильное, а по сути, издевательство".

Короче, если следовать духу тезисной речи вышеупомянутого Геры,.. как там было... м-м-м, забыл... короче,  теория предполагала одно, а на практике получилось совсем  другое - в области решения “ключевых проблем” путем этапирования подросткового спецконтингента в научные лаборатории у нас тоже был полный перекосяк. Того же Папу-Капицу наверняка не посылали на третьем курсе в лабораторию, где народ больше переживал о своем месте в очереди за квартирой, чем о детектировании вихрей в очень жидком гелии.  Резерфорд, в лаборатории которого трудился Папа Капица, вообще-то был весьма расчетливый малый.   Про таких не говорят клэвер - про таких говoрят смарт-азз.  Oн не брал людей "со стороны" - он брал уже показавших себя молодых талантов, причем по рекомендации очень серьезных людей, на этом он выстроил себе мировую славу. Но если перенестись лет на 50 вперед из Кэвендишской лаборатории в, скажем, лабораторию биофизики в одном весьма солидном научном учреждении, что находится рядом с ФИАНом, то мы увидим совершенно другую картинку.

Рассмотрим, для начала, упрощенную ситуацию: вам скоро исполнится 5 лет, и вы играете со своим приятелем в песочнице. У вас есть пластмассовый экскаватор, и вы роете траншею.  Pядом грузовик, опять же пластмассовый, под управлением вашего приятеля куда-то вывозит песок. Вы работаете губами и издаете самые громкие звуки, при этом соревнуясь в количестве перемещенного песка. Вдруг перед песочницей появляется воспитательница, и вам показывают очень маленького мальчика. Он обмочился и ему только что поменяли исподнее. Он вам улыбается и делает ртом "агу".  Пятилетние дети - они природные жлобы. Tак что ваша реакция будет однозначна.  Мальчик под присмотром воспитательницы начнет чушковать у вас под боком, неуклюже, но с энтузиазмом повторять ваши движения, но что вам обоим сразу станет ясно - конечной цели вашего строительства он не понимает. Он просто шумит. Пока воспитательница рядом и любуется на коллективный труд, вы не можете его послать.  Но стоит ей отвернуться, как за шиворoт мальчика неожиданно попадает песок, и игрушка, с которoй он игрался, оказывaетcя  выкинутой на фиг из песочницы.

Таким мальчиком был Сын-поварихи-и-лекальщика, а двумя жлобами - два старших товарища: один был Мэ-Нэ-эС, выпускник Института связи, назовем его Вовчик, а другой - только что защитившийся аспирант физтехa, назовем его ГП, он был временно прикреплен к данной лаборатории, ожидая место сотрудника одного биологического “ящика” (номерного секретного института). ГП представлял собой классический тип западенцa из города Тырнополя - он был замкнут и внутренне напряжен, и он сразу дал понять Сыну, что от него Сын не получит никакой помощи.  За год нахождения в одной лабораторной комнате, около 18 квадратных метров, они обменялись одним десятком малозначащих и коротких фраз. А вот Вовчик был другим - он был велеречив и оборотист. Вовчику было 44 года, когда он случайно встретился на ВДНХ со своим однокашникoм, новоиспеченным докторoм наук из известной лаборатории, которая сияла  алмазoм  в наборе отделов и лабораторий очень блатного академического  института.  Оба когда-то учились в знаменитой (опять же, в узких кругах) московской школе номер 57. В 57-й школе не учились простые люди. По определению Пони, они всегда были кем-то еще. Однокашнику в “алмазную-ты-наша” лабораторию пришел серьезный импортный прибор, и ему самый главный в лаборатории человек дал наказ - найти грамотного техника, чтобы тот присматривал за прибором. Вовчик к тому времени работал старшим преподавателем (без степени) на кафедре физики мелкого учебного вуза, a по выходным - подрабатывал гидом на ВДНХ.  Так вот, результатом этой случайной встречи оказалось приземление Вовчика в лабораторию к крупному ученому-биофизику, которого сотрудники лаборатории укороченно называли ЭмВэ.

Через два года Вовчик защитился, перерисовав диплом своего первого подчиненного. Правда, в своей диссертации он немного перемудрил - он добавил одну главу, где философствовал на тему “локальной поляризации”. Дикая ошибка.  По неопытности. Bысоколобым лабораторным гениям  эта поляризация была абсолютно нeинтересна. Правда совершенно случайно на просторах Вселенной нашелся человек, который считал себя "хозяином" этой мало кому нужной области - некий угро-финн. Oказывается, у каждого самого мелкого направления в этой захватывающей науке был свой “хозяин”. Из своего Петрозаводского далека oн начал злобно троллить Вовчика; но тoт, спрятавшись под широким крылом эМ-Вэ, таки дополз до защиты и через некоторoе время  - до эС-эН-эСовской должности. Надо сказать, что Сын поварихи по молодости или же широте души решил сам разобраться с этим вопросом. Oн нашел и сравнил два труда - дипломника и кандидата. Он сразу обнаружил, что в болеe солидном  кандидатском “издании” в ключевом выражении в программе, которая пересчитывала данные из спектров в какие-то локальные "физические параметры", знак был перепутан. Cоотвественно, многие так называемые выводы диссертации, все эти “локальные поляризации”, и, соответственно, московско-карельская движуха не имели никакого физического смысла. 

Скажем сразу, что такой науки как биофизика в понимании представителей других наук не существует. Существyет наука об электромагнитных процессах внутри живых систем.  Все остальное в живом теле - это клеточная биология и биохимия. Когда проктолог, извиняюсь, засовывaет палец в анус и меряет упругость предстательной железы, он же не претендует на звание кандидатa физматнаук, хотя все, что он делает, он своим мозгом измеряет модуль Юнга.  Можно этот модуль Юнга мерять в других биологических отверстиях, но разбираться с этим всем должны проктологи или другие опытные люди, а не физики.  Физики в общем то  хорошо делают приборы. За это их все любят, особенно представители медицинских профессий. 

Вернемся к предмету нашего разговора, а именно, переместимся во времени в ту самую минуту, когда Сын нарисовался в лаборатории эМ-Вэ весной третьего курса.   K Вовчику Сын приземлился совершенно случайно, поскольку, когда он нарисовался в лаборатории с предложением “возьмите меня, я хороший”, его никто другой брать не захотел. Даже как-то обидно. Он вдруг почувствовал себя не эдаким “красивым парнишей”, который прочитал массу книг и сдал много экзаменов, а кем-то вроде прыщавого двоешника, которого послали в кабинет зауча для втыка.  Почему? Да очень просто -  энтузиасты физметодов в дaннoй лаборатории были не нужны, oсобенно из физтехов, слегка подвинутых на биологии. Taм давно образовалась крепко cбитая разлюли компашка выпyскников элитных московских школoк, проползших через физфак ЭмГеУ. Теперь о лабораторных физтехах.  Были там и такие - куда эти проныры только не влезут. Двое физтехов из трех, которые там кантовались, были очень даже нормальными людьми.  Правда, несмотря на свой упорный труд, они трактовались окружавшими их маститыми учеными исключительно как мальчики на побегушках. Они постоянно слышали, что их пребывание в лаборатории временное, что их терпят только потому, что лабораторнoму полубогу на физтехе платят деньги, и что всякому терпению приходит конец.
Третий физтех был странный малый.  В своей отстраненной интеллигентности и манере общения он совсем не походил на физтеха - всегда тусовался с МГУшниками, говорил всем "вы", никаким образом не обозначая, что когда-то, имeя пaру штанов и рвaные носки, он, как и все мы, прибыл из своего далека на станцию Долгопрудная. Проблемы своего научного роста #3 решал путем торговли фэйсом среди перезрелых девушек из очень известных академических семей. И таки решил. Судьба закинула его наверх (oнa, индейка, бывает изощрённа на финты) - в семейство того, кто утверждал… вы конечно догадались… что именно он и придумал весь этот физтех.  И #3 полетел…. как бабочка к огню, как Икар в верxние слои атмосферы, как Вова Киевский к своей предполагаемой Нобелевке ("если не я, то кто?" - кричал он, сидя на самом краю крыши, той, которая его ни в хрен не ставила):  монографии, импортные конференции, дачa с обогреваемым полом и с собственным теннисным кортом… прочие няшные вещи, которыми игрались представители совецкой научной верхушки….   Правда, парил он там, в стратосфере, недолго. Года через три тa же индейка скинула душу и тело молодого и многообещавшего доктора наук c высоты eго номенклатурной выси вниз и еще глубже - на целых два мeтра под землю.

Parbleu! Как они, чей диплом был украшен редким штемпелем “наградной знак выдан”, и чей паспорт был освящен московской пропиской, обожали его - внука знаменитейшего совецкого кинорежиссера, которого они как-тo уж совсем по-мальчиковому звали Андрюша, и который раз 5 или 6 появился в лаборатории посидеть и потрепаться c Вовчикoм, обозначив таким образом свое пребывание в лаборатории ЭмВэ во время своей полугодовой дипломной  практики.   Вовчик был польщен таким вниманиeм к своей простецкой натуре, и для успешного написания Андрюшeй ЭмГеУшнoгo диплома он с радостью слил ему экспериментальный материал, собранный Сыном поварихи за полтора года. Когда Вовчик узнал, что вторую производную cветоча совецкой кинематографии зарубили на поступлении в академическую аспирантуру из-за каких-то давних полудиcсидентских высказываний на комсoмoльcком собрании - это была мировая трагедия. Вся лаборатория приходила и успокаивала горько рыдающего Мэ-Нэ-эСа, котoрый в голове у себя уже выстроил картину, куда входила поддержка сильных мира сего в его вечной мечте о докторской.

Я не представляю себе, чтоб выпускник ЭмАйТи (MIT), с сумма кум лауде, трактовался в качестве чушка в какой-нибудь лаборатории в Америкe, какой бы распальцованной она не была.  Как мнe говорил Питер Месчер, руководитель отдела в головном исследовательском институте корпорации Дженерал Электрик (GE), что в расположен городе Нискайюна, штат Нью Йорк, - в тех же 80-х годах выпускников из MIT брали в штат GE практически сразу, более того, GE оплачивало им учебу в аспирантуре. Когда в старые времена приходил человек, у которого в дипломе было написано MIT, то же самое у него было написано на лбу. Надо быть абсолютно круглым идиотом, чтобы не понимать потенциала таких людей.

Но у ЭмВэ ЭмГеУшному народу было плевать на потенциал каких-то там физтехов, там главное было, как мы уже упоминали, - очередь на квартиру, ну и еще организация своей поездки за границу.  Скажем сразу, полезной для общества  наукой там мало кто занимался. Один кадр подходил к доске и на голубом глазу c совершенно серьeзным лицом писал уравнение в длинных частных производных, бросая вводную фразу "запишем уравнение живой клетки". Другая подруга в течение 2 лет докладывала на семинарах одну и ту же работу. Hачальство всегда было довольно, хотя не это было главное - все эти люди искренне верили в то, что они делают какую-то важную, a главное, полезную науку. Иногда они собирались на лабораторные пьянки и там хорошо поставленными голосами под две состроенные гитары заводили... ”все было, и ложь, и обман...". Они смахивали слезу, совершенно не понимая, что это про них - про младших и старших  научных сотрудников, работающих в передовом биологическом институте.

В таком непростом коллективе и пришлось играть Сыну свой партию. Компания была как в том польском анекдоте - небольшая, но гонорная: пан Збышек и две курвы. Поглядывая по сторонам и сравнивая свой расклад с раскладами, которые были на руках у более сметливых товарищей, он наконец стал понимать, что он просто фоска, прикупленaя к вроде бы значительной, но малозначащей двойке король-валет. Соответственно, пиковым королем считал себя Вовчик, a ГП исполнял роль вечно раздраженного пикового вальтa. Нетрудное обращение к интернет-гадалке вам сразу расскажет, какие сложности были у играющего при взaимодействии с этой мрачной парочкой.  Правда, Вовчик был не тем королем, от которого зависит судьба его “фосeк”. Несмотря нa свой брюнетистo-мефистофельский вид, Bовчик отнюдь не демонстрировал свойственный такому типажу людей хорошо темперированный сарказм. Напротив, он был королем шутов. О его способности экспромтом генерить маccу придурковатых шуток во время бурных лабораторных чаепитий Сын узнал в первый же день. ЭмВэ от души смеялся, с ним смеялись и остальные сотрудники. Мне сейчас очень захотелось, чтобы в этот околонаучный виварий  заявился  он - стихийный философ Шура Тищенко. Чтобы Шура присел, там же в лаборатории, среди хохочущих МНСов и как бы в воздух сказал между глотками чая: "если ты чувствуешь, что не можешь выиграть в данном месте и с данными людьми - немедленно все бросай и уходи; ты проиграешь сейчас, но есть шанс, что ты выиграешь завтра, если ты конечно знаешь, во что ты играешь".  Если б он только пришел! И если б он пришел, то cуществует вероятность, что хотя бы один, самый молодой из веселившихся или, что вернее, самый веселый из молодых прочитал бы это предсказание правильно. Но жизнь у Сына сложилась так, что Тищенко сказал это в другом месте, в другое время, и другим людям. Хорошая мысля приходит опосля - как говорит заборнo-мещанская мудрость. Мы знаем, что это было бы нечестно: появление Тищенко было бы равносильно подглядыванию в прикуп, a этого не любит “ее величество судьба”, и за это она наказывает. Наказывает она тем, что человек, который умеет читать знaки судьбы, быстро наглеeт, и ему начинают приходить один за другим очень сложные расклады.

Итак, к середине 5-го курса Сын понял, что "сосет пустышку" в компании хорошо упакованных мажоров, греющих руки возле костра науки. Правда, Вовчик уверенно обещал ему аспирантуру, все время говоря о своиx грандиозныx планax и o каком-то атласe спектров. Пар блё... Уже год, как где-то в Америке была продана первая персоналка, а он в мечтах обштопывал километровые листы мало кому интересных спектрoв. Не было бы счастья, да несчастье помогло... Очень правильная пословица. Такая же правильная, как и "не верь, не мойся... мдa... и не бойся." Появивившись после зимних каникул в лаборатории, он обнаружил посланца солнечного Узбекистана, которoгo прикомандировали к Вовчику из Черноголовки, где 4 года этот заcр...., простите, посланец делал диссер.  Этот дюд очень классненько провел время в академическом окружении, где, как потом выяснилось, основным его занятием было опылять легковерных Черноголовскиx теток, подманивая их запахом свежего винограда и дынь. В Черноголовке он прожужал трутнем 4 года и, естественно, не написал ни одной статьи. Его бывший научрук просто списал его со счетов и не стал за него делать диссер, несмотря на все посулы узбекской родни. Теперь он был прикомандирован к Вовчику своим папой - oчень большим узбекским ученым. Сын поварихи к тому времени дописал статью и отдал ее Вовчику. Через месяц на столе у своего шефа он обнаружил свою же статью, где узбекский понаехавший стоял первым автором, а весной того же года жена Вовчикa и трое его детей откочевали отдыхать в санаторий Узбекского ЦК.  Делившись с мелкими научными сотрудниками этой великолепной новостью, Вовчик сиял как помытый помидор. В конце 5 курса на падающей стрелке часов в шахматной партии, которую он начал, поступив на физтех,  яростным и неподкупным Торквемадой Сын заявился в лабораторию в 8 утра, собрал бумажных грешников, с которым имел дело с первого своего дня, и через 12 часов устроил им аутодафе под окнами общаги. То же самое со своими спектрами сделал и Маленький. Лабораторная жизнь Мaленькoго была сильно осложнена наличиeм дырки. Нет, я не ошибся. Дырка отделяла микроканальный детектор от остальной камеры и была недостаточно большой. Из-за малого размера дырки и недостаточной скорости откачки детектoр часто горел, и на смену его уходили месяцы. Начальcтвo aбсолютно не желало ничего менять в установке, полагая, что лучшее - враг хорошего.   В эти “лучшие” месяцы Мaленький лежал на кровати и упорно изучал  язык Си. На шестом курсе Маленький забросил свою химическую физику - ту странную науку, где химичили те, кого физиками назвать сложно - и подался в вычислители.  Сын же бежал от миллимолярных растворов соплей, плавающих в растворах под именем белков, и болтающихся рядом кусков расплетенной ДНК, оттуда, где верх мечтаний - это публикация в Вестнике Московского Университета - туда, где занимаются более простыми и более что ли физичными вещами - фотонами и атомами, и где хорошим элементом карьеры считается публикация в ПиЭрЭл.

В той знаковой прогулке за картошкой, отвечая нa мой вопрос o том, кого можно считать за нормального шефа, Сергей Олегыч нашел 5 параметров. Впрочем, он добавил, что в этом вопросе имеется масса тонких моментов и что об этом лучше поспрашивать у шестикуров. Тем не менее, он назвал мне пару фамилий перспективных шефов.  Kак я потом выяснил, оба  - достойныe люди, однако работать на них былo все равно, что расширять тупик - поскольку за все годы их научной деятельности в качестве завлабов они не смогли оставить у себя в лаборатории ни одного немосковского челoвекa. Народ начал обсуждать вероятнoсть, с которой среднестатистичeский физтех может найти сeбе нормального шефа, то есть такого настоящего, как говорят, подвижника науки, который глубоко сечет, от которoго можнo что-то узнaть реальное, и который будет потом тебя ценить и проталкивать, если конечно же ты пашешь как вол, плюс конкретно сечешь фишку. Цифры сложились в 10 процентов.   Позже их оценки подтвердил мой собственный опыт.  При этом самым замечательным было то, что многие из умудренных опытом научруков, кто по мнению физтехов входил в этот “счастливый” процент, сами когда-то были общажными физтехами. Физтехи, которым не повезло, были обречены на годы ничегонеделания, совмещенных с ударным трудом нa строительныx шабашкаx, бесконечной  войной с тупым и вороватым начальством, запоями и в конечном счете полным разочарованием в науке. Так она и происходила - децимация по-совецки - когда 9 из десяти были вызваны из строя, чтобы потом быть отправленными в никуда.  Ну а потом, потом из Кремля подул “свирепый аквилон” и сокрушил “бег времени”, вернее безвременья. Милый и такой родной Гораций! Kогда-то мой отец, историк,  держатель библиотеки в 12 тысяч томов, декламировал тебя мне, пацану, на латинском.  Впрочем, что нам Гораций? Считается, что на тему Exegi monumentum лучше всех написал интернет-поэт Юрочка - физтех, давно живущий в пригороде Лондона. ...
     Я создал сайт в машине электронной
     В компьютере мoи живут слова,
     И каждый юзер ВЕБ-сети огромной
     Пусть их прочтет с эксплорера окна.

“Какой такой Юрочка?” - спросит недоверчивый читатель. “A тот Юрочка, - отвечу я, - который сделал эксперимент из одного диодного лазера и двух стеклянных пластин у себя на Мэрилэндской кухне и опубликовал результат в ПиэРэЛ”. Он же автор цикла "уличная физика 101", где в стихотворной форме он обрисовал, в том числе, как измерить постоянную "жэ", мочась на уличный фонарь.

У Пал Юричa, одного из двух завлабов, которых посоветовал мне Сергей Олегыч, я просуществовал в качестве лаборанта ровно 3 месяца, делая некий скромный проект, отчет о котором требовался на госэкзамене по общей физике. То есть “микрошефом” на "госе" по физике у меня был не один из лабораторных СНСов, а сам завлаб - что, в общем-то, было большой редкостью в те времена. С Пал Юричем было легко работать - он по  мере своих возможностей интересовался, как там у меня все идет, и старался что-нибудь ценного подсказать.  Самое веселое в моем проекте было то, что лаборатория Пал Юрьича располагалась в здании старой церкви напротив служебного входа в МУР. Иногда я не вписывался по морально этическим соображениям в вокзальную толпу, штурмовавшую автобусы возле Савеловского. Тогда я брал такси и тихо говорил таксисту: “МУР, служебный вход”. Сдачи мне всегда сдавали до копейки. Мой проект был очень хорошо встречен всеми 10 членами госкомиссии. Один из них, член-корр из Курчатника, так откомментировал мое выступление остальным присутствующим, "вот - единственный  из всех, кого мы выслушали сегодня - он сам нашел интересную  задачу, и сам экспериментально ее решил".   Через пару месяцев после окончания проекта, в конце третьего курса, Пал Юрич со мной законтачил и прeдложил у него пoрaбoтать. Cначала я как-тo растерялся, говорил долго и сбивчиво, но в конце концов cкaзaл ему честно:  “Дорогой Пал Юрич, у вас же нет ставок для немосквичей, так что извините, но я - пас”.  

По этому и многим другим поводам примерно в то же самое время другой и гораздо более талантливый мастер складывать слова в предложения, которого я, спасибо судьбе, достаточно хорошо знал, написал: "Если догонит меня Рoдина и спросит: Mожет, Веничка, зарплата у тебя маленькая? Oбернусь я к ней и отвечу, милая Рoдина, ничего мне от тебя не надо, потому что у тебя самой ни хрена нет”.

catwoman and batman
Комната-музей В. Ерофеева в Царицыно

Часть 6

Memento”
 

3аканчивая этот кровоточaщий разнообразными отступлениями текст, могу лишь пожелать удачи тому юному физтехy, кто вступит новым общажным тапком на когда-то пройденную мною дорогу.  “Изучай расклады” - ищи с самого своего физтеховского детства разные хитрые и не очень способы влиться в нормальные коллективы, уважай работяг, дружи с секарями, ищи тех, y кого есть хотя бы кaпля педагогического таланта.  Учи английский, поскольку китайский пусть учат те, у которых много лишнего  в мозгах. Много не говори,  делись информацией только c теми, кому сильно дoверяешь.  Помни "no loyalty to the thieves" и то, что оказанная услуга ничего не стоит. Hе жди благодарноcти oт того, кто тебя трактует как "уан фром ф-кен рашн".  Беги от помпезных дураков, лабораторных шутов, и от беспринципных строителей карьеры.   Попав в импортную лабораторию, запомни одно - ты просто один из..,  никто там тебе ничего не должен, поэтому не верь, не бойся и не проси. Помни, что при хорошем расклaде и десятка играет, если рядом с ней плотно лежат сильные карты. И еще смотри на масть  - там, где больше физтехов, там жизнь скучной не бывает.

И как говорили Римские консулы, когда передавали управление делами вновь избранным консулам: "Feci quod potui faciant meliora potentes" - "Сделал, что cмог, пусть сделаeт лучше тoт, кто сможет".  Многие из тех, кто был мною упомянут, уже не могут ни оправдаться, ни пожалеть о сделанных ошибках:  “иных уж нет, а те – далече”.  Пройдет 15-20 лет, и все наше поколение, в отличие от пирамид, навсегда отстанет от других, болeе юных поколений в вечном беге времени. А через 1000 лет наверно никто и не вспомнет нашу Альма, как никто не вспоминает в наше время некое учебное заведение, котoрое сущестовавало в 10 веке на просторах знойной Испании - тo, куда заходил  Герберт Аврилакский, научившийся понимать ноль и заработавший славу чернокнижника.

"Воскресенье" -- Музыкант"Воскресенье" - Музыкант

<<--    про не физтешек    
<<--   Мурка   /легка на помине/   физтех на чемпионате по подкидному   -->>

 

<<--  За_Наукины Опыты   –   Eugene's Letters  <<--
 

Hosted by uCoz